# Отверженные. Святые не святые. Книга первая. Искупление (сокращенная версия)

Андрей Шувал

Этот сокращенная версия романа на реальных событиях! Истории судеб людей! "От сумы и тюрьмы не зарекайся!" Люди, которые, ошиблись преступили закон! Получили большие сроки заключения в тюрьме. Им предоставлен выбор сидеть весь срок или идти на войну и кровью искупить вину. Рискнуть жизнью, единственной, погибнуть или возможно

Непродуманные истории героизма людей на войне, предательство, боль, дружба, любовь в тяжёлых условиях. Этот роман про русского героя, солдата России. Не только искупил и спас десятки жизней, и нашу свободу.

А. Шувал.

## Глава 1

Андрей Шувал


***

Я знаю Россия задышит

Россия воспрянет,

От мук и страданий

От полчищ гнетущих.

И зла в основанье.

Они не святые?

А может святые?

Они не другие

Всего лишь солдаты

России спасенье!

Андрей Шувал

“Отверженные: Святые не святые!”


Этот роман на реальных событиях! Истории судеб людей! "От сумы и тюрьмы не зарекайся!" Люди, которые, ошиблись преступили закон! Получили большие сроки заключения в тюрьме. Им предоставлен выбор сидеть весь срок или идти на войну и кровью искупить вину. Рискнуть жизнью, единственной, погибнуть или возможно

Непридуманные истории героизма людей на войне, предательство, боль, дружба, любовь в тяжёлых условиях. Этот роман про русского героя, солдата России. Не только искупил и спас десятки жизней, и нашу свободу.

10.10.2023

А. Шувал


«Отверженные: Святые не святые»


Глава I

… не святые.

— "Стамбул", "Стамбул" — приём, эвакуация, справа жмут!

— "Москвич" трёхсотый, две двухсотые!

— "Не вывезет" — нужна помощь!

— "Граф" — кто ранен?

— "Стамбул" — приём. "Москвич" ранен, взрыв — я видел, он упал, не вижу его, но очередями левый фланг поливает, значит живой чертяка — они же бессмертный!

— "Терех" и "Маха" — всё!!

— Эх, дед! Жалко

— Они с "Махой" закрывали фланг, снайпер снял, а "Маха" глупо побежал помогать, ну он и второго положил!

В церкви засел сволочь!

— Эх, старый зек! как так?

— Не зек, слышишь, зек раньше был, а здесь герой, слышишь герой!

— Да, слышу!

— Я понял, так нахлынуло!

— Лагерь, шконка, каша, эээх!

— Отставить сопли!

— Держитесь! делаем что можем

— Отбой!

— "Малой" бери гранату, видишь те развалины ползи туда!

— Прикрой меня, я к "Москвичу"!

— Не вывезет!

— Деда нужно забрать 2 года с ним по лагерям, вшей кормили!

— У него внук родился!

Малой опустил голову слёзы стекли по небритой щеке.

— Послушай сынок! да внук родился, я видел радовался как ребёнок! но пойми, мы выбирали этот путь! сами!

— Сидеть в лагерях годами, жопу греть?

— Кровью, слышишь, именно кровью страну защищать, "Россию" "матушку".

— Докажем, что мы мужчины!

— Ты не зек!

— Ты русский солдат!

— Ты мать его герой!

— И "Дед" герой!

— А внук гордится будет всю жизнь.

— Иди сынок, и не высовывайся!

— Осторожно снайпер на двенадцать, там возле водонапорной башни в разрушенной церкви!

— Ты закрыт домом, а я на ладони.

— Нужно пробиться. к "Москвичу"

— Я рвану, а ты поливай по башне, чтоб не высунулся!

— Понял! командир!

— Но я хочу, чтоб вы понимали, я же не крал, подставили и 4 года влепили! Не за что!

— Не ной! говорю! что было то было, тюрьма! в прошлом!

— Так докажи!

— Что мы, мы...

— Я понял "Граф" мы лучшие!

— Я обещал девушке, с медалями прийти!

— Женюсь на ней!

— Не бросила! когда срок дали!

— Прикинь, любит!

— Завидую "Малой"!

— На свадьбе погуляем!

— Пригласишь?

— Только не высовывайся из-за дома! Смотри "Москвич" затих нужно к нему, он ранен!

— Всё понял, пошёл.

Взрывы, беспорядочно покрыли позиции, работала артиллерия не прицельно.

Им нужно освободить дорогу на прорыв в деревню, где оставались люди, и склад боеприпасов.

— "Стамбул" приём, приём!

— Это "Граф" приём как слышно?

— Да, "Граф" слышу, как вы?

— Держимся, зачищаем пока!

— Слушай "Стамбул" лесополоса на двенадцать и развалины церкви рядом водонапорная башня!

— Там снайпер, что двоих положил и корректирует удары, и бэтэр лупит по дороге, "Москвич" держит левый фланг, не даёт им высунуться!

— Они не должны на дорогу выйти, нельзя их пустить!

— "Граф" слышишь? там люди, невооружённые!

— Дети и женщины! не успел вчера вывезти!

— Я понял "Стамбул", я сейчас пробиваюсь к "Москвичу", он ранен и закреплюсь там!

— Мы их не пустим! Двоем мы сила!

— Понял как "Малой"?

— Нормально, отослал его за дом, прикрывать меня!

— Там слепая зона! снайпер его не видит, нужно его спасти, лезет на рожон!

— "Граф" не понял, вас же мало?

— Зачем отослал бойца? приём!

— У него невеста беременна! Я ему не сказал!

— Перед боем сообщили!

— Понял! — приём!

— "Граф" сами не высовывайтесь, продержитесь 40 мин. Вас двое ты и "Москвич"!

— Да, мы вдвоём армии стоим, ха! и больше даже!

— Если бы не ранение "Москвича" бы их покрошил!

— "Граф" короче новости. Не очень.

— "Птичка" показала их около тридцати человек, двигаются с востока и 2 БТРа! — приём.

— Разве это много?

— Помнишь 60 человек на заводе засели, мы с "Москвичом" и дедом их уработали!

— Им "Тигр" на помощь идёт!

— Это уже серьёзно, ладно придумал что-нибудь.

— Спасибо "Стамбул" — приём.

— "Граф" старайтесь отойти.

— Некуда! брат! деревня сзади 1 км!

— Главная дорога слышишь?

— Понял сделаем — отбой Стамбул.

— А главное снайпера накройте артой, жизни не даёт! За деда отомстим!

— Накроем, давай координаты!

— Всё конец связи. 65

— Добегу или нет?

Снайпер выслеживает, знает, что я к раненому пойду!

— Месяц за ним, охотимся!

12 человек за два дня, положил, мысли не давали сконцентрироваться.

Взрывы усиливались, арта била не прицельно, в башню не попадала, но снайпер затих.

— Хо, малой, поливают по башне!

— Чертёнок раскусил меня что в слепую зону попал!

— Залез на крышу и лупит!

— Всё время, пора!

Приказал я себе, посмотрел по сторонам, скинул бронник и защиту, чтоб бежать легче, всё равно от прямого выстрела не спасёт, а так как заяц добегу.

Отче наш Иже еси на небесех…

Я перекрестил себя три раза, поднял голову, Боже такой день необычно светлый и тёплый, солнце как не специально выглядывало из-за деревьев и ласкало лучами, может такой день быть последним, какой прекрасный день.

— Здорово "Москвич" как ты?

Я кубарем ввалился в окоп, точнее в воронку от взрыва, где лежал "Москвич" и перевязывал ногу.

— А, я думал, где мой брат, "Граф".

— Долго что-то?

— Задержался брат, "Малого" за дом отослал!

— Ага, он уже вон на крыше сидит бьёт по башне! он, смышлёный такой.

Помнишь, как он не послушал приказа, обошёл дом и с тылу зашел и практически нас спас.

Троих снял, а мы их не видели!

— Да, он красавчик!

— Ну у него сын будет, нужно спасти его, и на свадьбе погуляем!

— Да, ладно! вон эта новость.

И здесь погуляем! мне прислали виски!

— Эх малой везде поспел!

— Сохрани его для невесты.

— Обещаю.

— "Москвич" новости не очень!

— 30 человек, 2-а БТРа и "Тигр" на подходе.

— Ого! Это серьёзно!


"Москвич" опустил голову, и чесал судорожно затылок.

— Надо думать!

— А арта поддержит.

— Да! но бьёт не прицельно

— Ясно!

— Снайпера снять надо! мешает!

— "Деда" завалил и "Маху".

— Знаю, светлая память.

— Я с ним на Воркуте чалился.

Мировой мужик.


Глава II

Двое

— Надо думать… — тихо сказал «Москвич».

Он не смотрел на меня. Смотрел туда, где за дымом угадывалась дорога.

— Арта их не остановит, — продолжил он. — Бьют по площади. А они идут.

Где-то справа загудело. Тяжёлый, низкий звук.

Не наш.

— БТР, — сказал я.

Москвич на секунду выглянул

— Один уже близко.

Секунду мы молчали.

В такие секунды время растягивается. Слышно, как дышишь. Слышно, как кровь в висках стучит. И почему-то особенно ясно слышно, как ветер трёт обломки шифера о кирпич.

— «Малой»! — крикнул я в рацию. — Как видимость?

— Вижу пыль… техника на подъезде… метров семьсот… — голос дрожал, но держался. — По башне поливаю, снайпер молчит!

Молчит.

Это хуже всего.

Когда он стреляет — понятно.

Когда молчит — значит ждёт.

Я выглянул из воронки на долю секунды. Дорога серой лентой тянулась к деревне. Мокрая, разбитая. И по ней, как по жилам, уже шла тяжёлая машина.

— Слушай, — сказал «Москвич», — если зайдут к дороге, людей не вытащим.

Я кивнул.

Вдалеке, за низкими домами, тонкой струйкой поднимался дым. Там были они. Женщины. Дети. Вчера не успели.

Вчера казалось — успеем.

— Сколько у тебя? — спросил я.

— Две «мухи». И магазинов три.

— У меня одна.

Он усмехнулся.

— Да уж……Армия.

Где-то сверху свистнуло. Пуля ударила в край воронки, осыпав нас глиной.

Снайпер.

Не случайно. Он проверял.

— Видит нас, — тихо сказал «Москвич».

Я сжал зубы.

Он играл.

Сначала «Маха».

Потом «Дед».

Теперь — пауза.

Он ломал не тела. Он ломал изнутри.

Вселял страх ,- я вас вижу …

Он играл игру , игру понятную только ему.

— «Малой», не высовывайся! — сказал я. — Он жив.

— Понял…

В этот момент с правого фланга раздалась очередь. Короткая. Сухая. И сразу — крик.

— «Орёл»! — прошипел «Москвич».

Я выглянул — на секунду. Этого хватило.

«Орёл» лежал на боку, странно согнувшись. Рядом — его автомат. Он даже не стрелял.

Пуля вошла точно в глаз.

Работа мастера – это он.


Ещё утром он рассказывал, что выйдет — откроет шиномонтаж.

Дочь в школу пойдёт. Он ей рюкзак купит, розовый, с котёнком.

Он говорил об этом спокойно, как о чем-то неизбежном.

— Я не по этой жизни, — говорил он. — Я просто ошибся.

Теперь он лежал в грязи. И никакого рюкзака.


— Сука… — прошептал «Малой» в эфире.

— Отставить, — сказал я.

Но сам чувствовал, как внутри что-то холодеет.

Снайпер не торопился. Он ждал реакции.

— «Малой», смени позицию. Медленно. Через чердак.

— Понял.

Всем успокоится , полная концентрация,- не высовываемся.

БТР был уже ближе. Слышно стало скрежет гусениц по битому асфальту.

— Слушай, — тихо сказал «Москвич», — если он меня снимет, ты отходи.

— Не говори ерунды.

— Я серьёзно. Ты командир.

— Мы вдвоём армии стоим- хотел сказать я.

Он посмотрел на меня, серьезным но немного беспокойным взглядом.

— Я не про это.

Его лицо было спокойным. Почти светлым. Как будто в этот момент он был не здесь , а где-то далеко.

— У тебя кто-то есть? — спросил он вдруг.

Я не понял.

— Там. Дома.

Я покачал головой.

Он кивнул.

— У меня есть.

И замолчал.

Я хотел спросить. Но в этот момент БТР выкатился из-за поворота.

Серый, с грязными бортами. Башня медленно повернулась в нашу сторону.

— Ложись! — крикнул я.

Выстрел как раскат грома прогремел в воздухе.

Разрыв. Земля встала стеной. В ушах зазвенело.

Я попытался подняться и привстал на калено — и в этот момент что-то резко ударило в грудь.

Как молотком.

Я упал на спину.

Воздух исчез.

Небо — яркое, нереально синее — оказалось прямо надо мной.

«Вот и всё», — мелькнуло в голове.

Но боли не было. Только тяжесть.

— «Граф»! — голос «Москвича» где-то рядом, прозвучал приглушенно .

Я попытался вдохнуть. Получилось. С хрипом.

Рука нащупала грудь.

Бронепластина треснула.

— Живой? — склонился надо мной «Москвич».

Я кивнул.

В рубашке родился , пуля прошла в миллиметре от сердца.

Я кивнул и прикрыл глаза.

Он посмотрел вверх. Туда, где в разрушенной церкви пряталась Тень. Того кто решает – убить или ранить – а потом добить .

— Видишь? — тихо сказал он. — Он знает он хочет игры

БТР снова дал очередь.

— Поднимайся, — сказал я. — Не сегодня.

Я перевернулся на бок, схватил «муху», выкатился из воронки и почти вслепую нажал спуск.

Вспышка. Удар.

Ракета ушла по дуге и ударила в борт машины.

Вспышка ,глухой взрыв. Чёрный дым повалил из машины

БТР встал.

— Есть! — заорал «Малой».

Но радости не было.

Потому что снайпер всё ещё был там , пока молчал ,выжидал

И это значило — он ещё здесь.

И игра только началась.


***

Второй разрыв ударил ближе.

Земля пошла волной. БТР стоял не подвижно , но стрелять мог. Меня прижало к стенке воронки. В ушах — зазвенело.

— «Граф»! — кто-то тряс меня за плечо.

Я открыл глаза. Небо всё так же синее. Неправильное какое-то небо для войны.

— Держись… — «Москвич» прижимал меня к земле. — Сейчас я …

Он высунулся на секунду. Слишком длинную секунду.

Щёлк.

Не громко. Почти сухо.

Я увидел, как его голову дёрнуло в сторону. Он не упал. Только сел ниже.

— Живой? — прохрипел я.

— Каску зацепил… — выдохнул он. — Работает…

Снайпер продолжал игру. Как в тире по фигуркам.

Сначала ранит. Потом ждёт, кто полезет. Помогать.

— «Малой», дым есть? — сказал я.

— Есть! Кидаю! В его сторону полетел предмет потом еще .

Слева потянуло серым дымом , ветер дергал его из стороны в сторону разрывая на ласкуты.

— Отходим к сараям! — крикнул я.

Мы почти ползли. Земля была мокрой, холодной. Пахло гарью и сырой глиной.

В какой-то момент я перестал чувствовать левую руку. Просто не слушалась.

— Терпи, — сказал «Москвич».

Он тащил меня за разгрузку, хотя сам был ранен.

Сараи были разбитые, перекошенные. За ними — низкая посадка.

Там нас подобрала группа эвакуации.

Я уже плохо понимал, что происходит.

Крики. Мат. Кто-то бинтует. Кто-то стреляет.

Снайпер снова выстрелил.

Кто-то вскрикнул, еще один упал замертво.

Потом — темнота.

Сознание возвращалось медленно.

Сначала — звук. Металл о металл. Скрежет ворот.

Потом — холод.

Не фронтовой холод , ругой , сухой неприятный.

Я открыл глаза.

Надо мной — небо. Серое. Без солнца.

Вместо гари — запах угля и дешёвого табака.

Вместо разрывов — лай собак. Я моргнул перед глазами вышка.

Чёрная, деревянная, с прожектором. светил прожектор , виднелся силуэт человека с оружием.

Колючая проволока.

Ветер гнал по плацу сухую пыль. Я лежал не в госпитале.

Я лежал на лавочке в прогулочном дворике.

— Вставай, интеллигент, проверка! — голос хриплый и знакомый.

Я повернул голову.

Дед стоял у прохода, в ватнике, с кружкой в руке и самокруткой в зубах от которой валил белый дым.

— Чего смотришь, как на икону? — усмехнулся он. — На воле не нагляделся?

Я медленно сел , сознание вернулось но меня это радовало.

Тело цело , никакой бронепластины, никакой крови.

Только лагерная роба и номер на груди.

В бараке пахло сыростью, потом и варёной перловкой.

За окном — степь. Серая, плоская, без конца и края.

— Подъём, — повторил Дед. — Сегодня шмон обещали общелагерный “маски” приедут.

Я провёл рукой по груди.

Никакой дыры рука не болит.

Но внутри — пусто.

— Опять сон? — спросил он тихо.

Дед посмотрел внимательно.

— Привыкай, — сказал он. — Тут всё как сон. Только длинный.

Сон последнее время мучил меня , с постоянной интенсивностью и сюжет потчти на менялся.

Это не то что бы пугало но сильно озадачивало , как кино только которое повторяется


Мы стояли на плацу , в три шеренги , строго по баракам. Все молчали , только шоркались ботинками и переменались с место на место

Ветер резал лицо холодный неприятный.

На вышке — силуэт охранника . видно было что он ходит из стороны в стороны .

Интересно лет за 20 он видел , что кто нибудь бежал или собирался – думаю нет.

Где-то вдалеке лязгнул засов и “забрехали” собаки.

Я посмотрел на небо.

Оно было низким, тяжёлым , без просвета.

Не то, что там… под деревней.

— Эй, Граф, — шепнул Малой, стоя справа. — Слышал? В четвёртом отряде вчера одного повесили.

— Сам?- я повернул голову к Малому .

— Кто ж его знает.

Я посмотрел вперёд.

Москвич стоял в первом ряду , неподвижный. Как будто всегда здесь стоял.

Тогда он ещё не был «Москвичом». Просто Сергей.

Мы ещё не знали, что однажды будем держать дорогу вдвоём.

Тогда у нас был только срок.

И выбор, о котором мы ещё не догадывались.

— По баракам! — рявкнул конвой.

Просчет закончен – быстрее двигайте окорочками и строем , т с нескрываемым удовольствием , так как в бараке ждал горячий чифир и сигарета .

Я шёл и думал:

Что страшнее — пуля, которая прилитает мгновенно…

Или годы, которые выжигают медленно?

В бараке было шумно как в улие , кто-то смеялся, кто-то ругался, некоторые сели за игру , “игровые” – это определенная каста , играли днем и ночью , завлекая все новых игроков и конечно обдирая их как “липку” .


Обычно в этой касте были сидельци у которых за плечами были десятки лет в тюрьме.

“Каталы” , кто им проигрывал – а проигрывал наверняка , тем давали три дня расплатится .

Не отдашь били, и били каждый день пока не погасишь долг.

Кто то штопал носки , кто-то просто лежал , глядя в потолок .

Лампочка под потолком качалась от сквазняка и давала желтый “больной ”свет.


На нижней шконке сидел Паша , спина была прямая , руки лежали на коленях, он глядел в точку , немного подергивая пальцами. Худой, с синяком под глазом.

Мне его было немного жалко , как я понял из его уголовного дела , что он дал мне почитать .

В пьяной драке после его день рождения , сцепились с кем-то в баре.

Когда включили свет , на полу лежал труп, позже выяснилось что кто то пырныл ножом.

Менты решили сильно не заморачиваться и сделали из него козла отпущения и осудили его на 8 лет строго режима . Паша был на вид лет 18 , хотя ему стукнуло 27 . очки нелепые и прическа на бок , такой- отличник.

Он был айтишником , компью терный гений , Было у него очень неудобное для тюрьмы – прималинейность в характере- такой правдолюб , который верит в справедливость . Ну типо добро должно в любом случае победить, , а зло обязательно накажут.

— Решил значит ? —тихо спросил Дед проходя мимо.

Паша усмехнулся . – решил- ответил Паша.

— Просто не хочу платить за чужое.

- Дурак.

Может быть – Паша опустил голову .

В бараке стало тише, все сделали вид что их это не касается , но все знали о чем речь .

Кто-то отвернулся.

Кто-то сделал вид, что не слышит.

Общак, - неофициальная “каса” , плотить должны все , даже те у кого ничего не осталось .

- Паша плотить отказался .

- Я свое уже отдал – сказал он днем , и государству и вам , больше ничего нет

- Это уже было не геройство – это было усталость .

В зоне усталость опаснее бунта , не знаешь , что ждать от человека который выгорает из нутри , и ни видет выхода .

Я посмотрел на Москвича.

Он поднял глаза.

И в этот момент я впервые понял — сидеть здесь до конца срока я не смогу.

Но тогда я ещё не знал, что выбор придёт быстрее, чем кажется.


Вечером барак жил своей жизнью.

Кто-то играл в домино.

Кто-то штопал носки.


Ночью его вызвали.

Дверь барака открылась тихо.

— Паша, на выход.

Он встал спокойно , как будто ждал, посмотрел на нас.

На секунду наши взгляды встретились.

Не было в них ни страха, ни просьбы.

Только твёрдость.

Я отвёл глаза.

Не из-за трусости.

Из-за понимания, что, если встану — всё изменится.

Москвич сидел напротив. Он не отвёл взгляд.

Дверь закрылась.

Минут через двадцать за стеной послышались глухие удары , крика не было , просто звук тела ударяющее об что то твердое , а потом еще несколько раз.

Малой сжал кулаки.

— Сидим, — тихо сказал Дед.

Я чувствовал, как внутри поднимается горячая волна.

Это не фронт, не война , здесь нет артиллерии , здесь нет врага с другой стороны, здесь свои- но какие то другие чужие- другие.

И никто не стреляет — но убивают медленнее , психологически , морально.

Удары прекратились . дверь открылась, Пашу бросили на проход.

Он дышал, тяжело, кровь стекала с губ , на голове был кровоподтек.

— Передумал? — спросил один из «смотрящих».

Паша сплюнул под ноги стоящему перед ним .

— Нет.

- Прохор был старый зек , из бывших спортцменов , говорят на воле состоял в ОПГ , человек у которого моральные ценности потухли очень давно. Жалости и сострадания для него были слова не знакомые .

И в этот момент Москвич встал.

Просто встал.

Без слов.

Тишина стала плотной.

— Сядь, — тихо сказал Дед.

Москвич не сел.

Я тоже поднялся.

Сердце колотилось так, что казалось, его слышит весь барак.

Малой секунду колебался.

Потом встал рядом.

Нас было трое.

Против пятерых.

Не драка — предупреждение.

— Думаете, вы тут праведники? — усмехнулся один из них.

— Нет, — сказал Москвич спокойно. — Просто не скот.

Первый удар пришёлся мне в плечо.

Второй — в живот.

Кто-то схватил меня за ворот.

Я ударил в ответ. Неумело, но со злостью.

Барак зашевелился.

Кто-то встал. Кто-то отошёл.

Дед не двигался.

Он смотрел.

Драка длилась минуту. Может меньше.

Нас растащили.

Конвой ворвался с матом и дубинками.

Всех лицом в пол.

Пашу утащили в санчасть.

Ночью барак молчал.

Только ветер бил в окна.

Под утро его нашли.

В умывальнике.

Повешенным на простыне.

Официально — «сам».

Я смотрел на его босые ноги, едва касающиеся пола.

И понимал — это не пуля.

Это хуже.

Пуля честнее.

Она не притворяется.

Малой сидел на шконке и трясся.

— Он же просто не хотел платить… — прошептал он.

Москвич молчал.

Я подошёл к окну.

За проволокой тянулась степь. Пустая. Равнодушная.

— Вот так и сгниём, — тихо сказал Малой. — По одному.

И тогда впервые прозвучало то, что висело в воздухе последние недели.

— Говорят, набор идёт, — произнёс кто-то с дальнего конца барака. — На войну.

Тишина.

— За деньги, — добавил другой.

— И срок снимают, — сказал третий.

Я повернулся к Москвичу.

Он смотрел в пол.

— Лучше пуля, чем это, — сказал он тихо.

Это не было бравадой.

Это было решение.

В тот момент я понял:

Сидеть — значит умереть медленно.

И если выбирать — то самому.

Иначе за тебя выберут.

Продолжаем.


Через три дня нас построили на плацу.

Без предупреждения.

Без объяснений.

Мороз прихватил землю. Пыль стала твёрдой коркой. Небо — низкое, свинцовое.

Мы стояли молча.

Вышки. Проволока. Охрана.

И вдруг — непривычный звук.

Не лай собак.

Не крик конвоира.

Двигатель.

На территорию въехал чёрный микроавтобус.

Не тюремный.

Слишком чистый.

Дверь открылась.

Вышел мужчина в форме. Без суеты. Без крика.

Генерал — это чувствовалось сразу.

Не по звёздам.

По тому, как смотрел.

Не сверху вниз.

Сквозь.

Начальник колонии шёл рядом, мелко кивая.

Нас выстроили плотнее.

Генерал прошёл вдоль строя.


Останавливался. Смотрел в лица.

Не спешил.

Когда он встал перед нами, ветер ударил сильнее.

— Осуждённые, — сказал он спокойно. Без микрофона. Но слышали все. — У вас есть выбор.

Слово повисло в воздухе.

Выбор.

В зоне его почти не бывает.

— Продолжаете отбывать срок. По закону. До конца.

Или…

Он сделал паузу.

— Идёте добровольцами в зону боевых действий.

Никто не шелохнулся.

— Контракт. Шесть месяцев.

Денежное довольствие.

Амнистия по окончании.

Шёпот прошёл по строю.

— Риск высокий, — добавил он. — Иллюзий не строю. Там стреляют.

Сзади кто-то хмыкнул.

— А здесь нет? — прошептал Малой.

Генерал продолжал:

— Я никого не заставляю.

Подписывают только добровольно.

Кто не хочет — остаётся.

Он посмотрел прямо на нас. На наш барак.

— Но запомните.

Там вы будете не «зэками».

Там вы будете солдатами.

Слово «солдат» прозвучало непривычно.

Как будто не про нас.

Я посмотрел на Москвича.

Он стоял спокойно.

Как будто уже всё решил.

— Вопросы есть? — спросил генерал.

— А если не вернёмся? — крикнул кто-то.

— Тогда не вернётесь, — ответил он. — Но это будет ваш выбор.

Не пафосно.

Без обещаний.

Честно.

— Подумайте до вечера, — сказал он. — Списки будут в штабе.

Он развернулся и пошёл к машине.

Плац снова стал обычным.

Только воздух изменился.

В бараке загудело.

— Это развод, — сказал один.

— Мясо ищут, — сказал другой.

— Лучше уж здесь, — буркнул третий.

Малой сидел на краю шконки.

— А если правда снимут срок? — тихо спросил он.

— А если нет? — ответил кто-то.

Я молчал.

Перед глазами — Паша.

Босые ноги.

Верёвка.

— Здесь мы уже не живём, — сказал вдруг Москвич.

Все посмотрели на него.

— Мы просто ждём.

— А там? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— Там хотя бы ясно.

Тишина.

— Я пойду, — сказал он.

Просто.

Без громкости.

И встал.

Подошёл к столу. Взял ручку. Написал фамилию.

Первый.

Я смотрел на его спину.

И понимал: если сейчас останусь — всю жизнь буду помнить этот момент.

Малой поднялся вторым.

Руки у него дрожали.

— У меня сын будет, — сказал он тихо. — Я хочу, чтоб он знал…

Он не договорил.

Я взял ручку третьим.

Подпись вышла неровной.

В углу барака сидел Лёха.

Он опустил голову.

— Я не пойду, — сказал он. — Я боюсь.

Никто не засмеялся.

Это была честность.

Через пару коек сидел Костыль.

Он смотрел на нас внимательно.

— Я посмотрю, — сказал он уклончиво.

Я запомнил этот взгляд.

Не страх.

Расчёт.

Вечером список был готов.

Двадцать три человека.

Остальные остались.

Когда нас выводили из зоны через ворота, я обернулся.

Проволока тянулась вдоль горизонта.

Серое небо.

Вышка.

Кто-то остался там.

Кто-то сделал выбор.

И в тот момент я понял:

Искупление начинается не с подвига.

Оно начинается с подписи.


Глава III

Дорога

Нас везли ночью.

Без наручников.

Без крика.

Просто — в автобусе.

Это было странно.

Окна занавешены. Внутри пахло соляркой и мокрой одеждой.

Никто не шутил.

Никто не пел.

Каждый сидел отдельно, даже если плечи соприкасались.

Малой уставился в стекло.

— Думаешь, нас правда отпустят потом? — спросил он тихо.

— Если выживем, — ответил Дед.

Москвич молчал.

Я смотрел на его руки.

Спокойные. Не дрожат.

Автобус остановился на рассвете.

Дверь открылась.

Свежий воздух ударил в лицо.

Лес.

Настоящий лес.

Сосны. Влажная земля. Туман между стволами.

Никакой проволоки.

Никаких вышек.

— Выходи! — крикнул уже не конвой, а сержант в форме.

Мы вышли.

Перед нами — старые казармы. Плац. Навесы для техники.

Учебка.

— Строиться! — рявкнул сержант.

Голос жёсткий. Но другой. Не лагерный.

Мы выстроились неровно.

— С этого момента вы — добровольцы.

Сроки ваши меня не интересуют.

Кто был кем — тоже.

Он прошёл вдоль строя.

— Но, если кто-то думает, что война — это кино, можете прямо сейчас развернуться.

Никто не развернулся.

— Тогда слушайте сюда.

Вас будут учить быстро.

Потому что времени нет.

Он остановился перед Малым.

— Сколько лет?

— Двадцать три.

— Стрелял?

— В тире.

Сержант усмехнулся.

— Тут не тир.


Первый день — строевая, оружие, нормативы.

Мы держали автоматы так, будто они чужие.

Они и были чужими.

Инструкторы смотрели холодно.

Не как на преступников.

Как на мясо.

— Разобрать! — командовал сержант.

Руки путались.

Пальцы не слушались.

— Быстрее!

На фронте никто ждать не будет!

К вечеру пальцы гудели.

Плечи болели.

Но в этом было что-то настоящее.

Никто не шептал за спиной.

Никто не требовал «общак».

Здесь всё было проще.

Либо умеешь.

Либо нет.


Через неделю нас вывели на стрельбище.

Мокрая трава. Глина под ногами.

— Пристрелка! — крикнул инструктор.

Я лёг в грязь.

Приклад к плечу.

Вдох.

Выдох.

Выстрел.

Отдача ударила в ключицу.

Гильза звякнула о землю.

— Ниже бери! — рявкнул сержант.

Я поправил.

Снова выстрел.

Попал.

Небольшая точка в мишени.

Малой стрелял рядом.

После третьего выстрела он тихо выругался.

— Не туда уходит.

— Спокойнее, — сказал Москвич.

Он стрелял без суеты.

Каждый выстрел — как один.

Инструктор подошёл к нему.

Посмотрел на мишень.

Кивнул.

— Служил?

— Да.

Больше ничего.

Вечером в казарме было тихо.

Усталость накрывала быстро.

Но в темноте разговоры всё равно начинались.

— Говорят, на соседнем участке снайпер работает, — сказал кто-то.

— И что?

— Снимает с одного выстрела. В глаз.

Я посмотрел на Москвича.

Он не отреагировал.

— Снайпер — это как бог, — сказал Дед. — Ты его не видишь. А он тебя — да.

— Да ну тебя, — буркнул Малой.

Но уснуть ему было трудно.

Я лежал на койке и смотрел в потолок.

Без проволоки.

Без вышек.

Но с пониманием, что впереди — не меньше.

— Боишься? — тихо спросил я у Москвича.

Он ответил не сразу.

— Да.

Честно.

— Но здесь хотя бы понятно за что.

Я закрыл глаза.

В голове всплыло лицо Паши.

Потом — плац.

Потом — подпись.

Выбор уже сделан.

Назад дороги не было.


Через месяц нас построили.

— Завтра — выезд, — сказал сержант.

Тишина.

Никто не улыбнулся.

Никто не спросил «куда».

Мы знали.

Ночь перед отправкой была самой тихой.

Малой сидел на краю койки.

— Если что… — начал он.

— Не надо «если», — перебил его Москвич.

— У тебя сын будет, — сказал я. — Ты должен вернуться.

Он кивнул.

Но глаза выдавали.

Страх был у всех.

Просто каждый носил его по-своему.

За окном шумел лес.

Ветер в кронах.

Не взрывы.

Не крики.

Последняя ночь без войны.

Утром нас погрузили в машины.

Колонна двинулась.

Лес сменился полями.

Поля — разбитыми дорогами.

А потом появился первый дым.

Чёрный. Тяжёлый.

И запах.

Запах гари, который потом никогда не забудешь.

Мы въезжали в зону, где выбор уже нельзя было отложить.

Продолжаем.


Глава IV

Первая линия

Мы прибыли под вечер.

Никаких фанфар.

Никаких построений.

Просто выгрузили из «КамАЗа» и повели по разбитой дороге к окопам.

Небо было низким. Тяжёлым. Воздух пах горелым металлом и сырой землёй.

Где-то вдалеке глухо бухало.

— Привыкайте, — сказал сержант. — Это фон.


Фон.

Слово странное.

Разрывы — фон.

Нас распределили по позициям.

Окопы неглубокие. Вода на дне. Доски, чтобы не утонуть в грязи.

— Ваша задача — держать сектор. Без геройств. Смотрите, слушайте, не высовывайтесь.

Москвич сразу осмотрелся.

— Вон посадка. «Оттуда могут работать», —сказал он тихо.

Я кивнул.

Малой молча проверял магазин. Пальцы дрожали.

— Дыши ровно, — сказал я.

Он кивнул.

Первую ночь никто не спал.

Каждый звук казался выстрелом.

Каждая тень — врагом.

Утром пришла тишина.

Не настоящая.

Подозрительная.

— Не нравится мне это, — сказал Дед.

Солнце поднялось выше.

Туман рассеялся.

И в этот момент прозвучал первый выстрел.

Не очередь.

Один.

Короткий.

Сухой.

Орёл, стоявший левее, резко дёрнулся назад и осел в окоп.

Никто сначала не понял.

Потом кровь пошла по его щеке.

Точно в глаз.

Мы пригнулись.

— Снайпер! — крикнул кто-то.

Тишина.

Он не стрелял снова.

Он ждал.

Я осторожно выглянул через край.

Посадка.

Тёмные стволы.

Никакого движения.

— Не высовываться! — крикнул сержант.

Орёл хрипел.

Я подполз к нему.

Глаза уже не было.

Пуля вышла затылком.

Он ещё пытался вдохнуть.

— Дочка… — прошептал он.

И всё.

Секунда.

И человека нет.

Ещё вчера он шутил в учебке.

Сегодня — пусто.

Малой отвернулся.

— Это он… — прошептал он. — Тот самый…

Я чувствовал то же.

Выстрел слишком точный.

Слишком спокойный.

Не случайный стрелок.

Работал профессионал.

— Сектор держать! — кричал сержант.

Но каждый теперь знал — нас уже увидели.

И нас выбрали.

Через час пошёл накат.

Сначала мины.

Земля дрожала.

Потом пехота.

Мы стреляли вслепую.

Без красивых манёвров.

Просто — чтобы выжить.

Малой зажал автомат так, что пальцы побелели.

Дед стрелял короткими, экономными очередями.

Москвич — спокойно.

Я чувствовал, как страх сжимает горло.

Не кино.

Не учения.

Там, за дымом, живые люди.

И если ты промахнёшься — они не промахнутся.

Пуля ударила в край окопа рядом со мной.

Слишком близко.

Не шальная.

Прицельная.

Он нашёл меня.

Я прижался к земле.

Сердце билось в ушах.

— Видит командира, — тихо сказал Москвич.

— Проверяет.

Он был прав.

Следующий выстрел лёг чуть левее.

Почти предупреждение.

Не убивает.

Пугает.

Ломает.

— Не дёргайся, — сказал Москвич.

Мы ждали.

Минуту.

Две.

Тишина снова стала густой.

Он уходил медленно.

Как охотник.

Оставив нам тело Орла.

И понимание.

Это будет не просто война.

Это будет игра.

И в этой игре нас будут считать по одному.


После боя мы сидели в окопе.

Пыль осела.

Солнце клонилось к закату.

Орла накрыли плащ-палаткой.

Никто не говорил громко.

— Вот и шиномонтаж… — тихо сказал Дед.

Малой вытер лицо рукавом.

— Он же даже не понял…

— Война не объясняет, — ответил Москвич.

Я смотрел на посадку.

Там было спокойно.

Слишком спокойно.

— Он вернётся, — сказал я.

— Да, — ответил Москвич. — И не за мишенями.

Я тогда ещё не знал, что через несколько месяцев этот же человек будет целиться мне в грудь.

И что пуля пройдёт в миллиметре от сердца.

Но уже тогда я понял:

Мы сделали выбор.

Теперь выбор будут делать за нас.

Каждый день.


Ночь после гибели Орла была тяжёлой.

Тишина не приносила облегчения.

Наоборот.

Когда не стреляют — начинаешь слышать себя.

Дыхание.

Мысли.

Страх.

Лёха сидел напротив меня, прижавшись к стенке окопа.

Руки у него дрожали.

Он не скрывал.

— Я так не могу, — прошептал он. — Он же нас по одному снимет…

— Не по одному, — сказал Дед. — Если будешь голову включать.

— Это не голова… — Лёха сглотнул. — Это прицел.

Никто не засмеялся.

Потому что каждый понимал — он прав.


Я знал Лёху ещё по зоне.

Он попал по глупости.

Драка в баре. Один толчок. Падение. Человек ударился виском о ступеньку. Умер.

Лёха потом неделю сидел в камере, не разговаривая.

— Я не хотел… — повторял он. — Я просто оттолкнул…

Он не был злым.

Он не умел жить по лагерным правилам.

Он боялся драк.

И всё равно подписал контракт.

— Лучше уж честно, — сказал он тогда. — Чем гнить.

Он боялся, но пошёл.

Не герой.

Просто человек.


Утром пришёл приказ — сменить позицию.

Надо было перебежать к соседнему разрушенному дому, занять верхний этаж.

Дистанция — метров тридцать.

По открытому.

— Дым дадим, — сказал сержант.

— Работает он, — тихо ответил Москвич.

Лёха побледнел.

— Я последний, — сказал он.

— Все вместе, — ответил я.

Сигнал.

Дым лёг неровно. Ветер тянул его в сторону.

— Пошли!

Мы рванули.

Первые трое успели.

Я заскочил в дверной проём.

Москвич — за мной.

Лёха замешкался на середине.

Всего на секунду.

Этой секунды хватило.


Выстрел.

Он упал на колени.

Не в голову.

В ногу.

Он закричал.

И пополз.

Крик — хуже выстрела.

— Лежи! — крикнул я.

— Он добьёт! — прошептал Малой.

Мы видели посадку.

Там ничего не двигалось.

Снайпер ждал.

Он всегда ждал.

Лёха пытался подняться.

Пуля ударила рядом.

Второй выстрел — в плечо.

Он упал лицом вниз.

И в этот момент случилось то, что ломает людей.

Сзади, из-за угла дома, кто-то рванул назад.

Костыль.

Тот самый, что в зоне смотрел расчётливо.

Он должен был прикрывать.

Но он побежал.

Не к Лёхе.

Назад.

— Стой! — заорал Малой.

Но Костыль уже нырнул в подвал.

Паника заразительна.

Лёха лежал на открытом месте.

Он больше не кричал.

Просто дышал тяжело.

И тогда Москвич поднялся.

Без крика.

Без суеты.

Просто вышел из укрытия.

Я схватил его за рукав.

— Он тебя ждёт!

— Пусть.

Он пошёл к Лёхе.

Медленно.

Как будто по плацу.

Я видел посадку.

Ждал выстрела.

Он должен был прозвучать.

Но его не было.

Москвич схватил Лёху за разгрузку и потащил.

В этот момент прозвучал выстрел.

Пуля ударила в стену рядом.

Чуть выше.

Снайпер корректировал.

Он хотел, чтобы мы видели.

Чтобы понимали — он может.

Но не всегда убивает сразу.

Москвич втянул Лёху в дом.

Кровь шла сильная.

— Пережмём, — сказал он.

Я наклонился.

Лёха смотрел на меня.

— Я не хотел бежать… — прошептал он.

— Ты не бежал.

— Я… — он сглотнул. — Я боялся…

Он замолчал.

Кровь остановить не удалось.

Он умер через десять минут.

Тихо.

Без крика.


Костыля нашли вечером.

Он сидел в подвале.

Сжавшись.

— Я прикрывал… — начал он.

Я ударил его первым.

Не сильно.

Но достаточно.

— Ты бежал.

Он опустил глаза.

— Я не смог…

Это было честно.

И всё равно — предательство.

На войне страх понятен.

Но от него умирают другие.

Снайпер в тот день больше не стрелял.

Ему не нужно было.

Он уже сделал своё.

Мы похоронили Лёху за домом.

Без крестов.

Без слов.

Малой стоял, сжав кулаки.

— Если я когда-нибудь дрогну… — сказал он.

— Не дрогнешь, — ответил Москвич.

Я смотрел на посадку.

Там было спокойно.

Слишком спокойно.

И я понял:

Снайпер стреляет не только в тело.

Он стреляет в слабое место.

И если ты не сделаешь выбор сам —

Он сделает его за тебя.


После смерти Лёхи что-то изменилось.

Не в позициях.

В нас.

Мы стали двигаться медленнее.

Говорить тише.

Смотреть чаще по сторонам.

Снайпер больше не стрелял в тот день.

И это давило сильнее.

Он показывал:

я могу — когда захочу.


Через два дня нам приказали занять новую высоту — небольшую гряду за разрушенной фермой.

Место открытое.

Посадка напротив — метров восемьсот.

— Его сектор, — сказал Москвич.

Я кивнул.

— Пусть думает, что мы привыкли.

Мы копали ночью.

Земля тяжёлая, глина липнет к лопате.

Малой работал молча.

Костыль держался в стороне.

Он стал другим.

Тише.

Смотрел в землю.

Страх его не ушёл.

Он просто осел внутри.


Утром было необычно ясно.

Солнце вылезло рано.

Такие дни на фронте — плохие.

Слишком хорошо видно.

Я осматривал сектор через оптику.

Деревья.

Разбитый сарай.

Чёрная воронка.

И вдруг — отблеск.

Едва заметный.

Стекло.

Он был там.

Не двигался.

Просто смотрел.

Я медленно опустил голову.

— Он на месте, — сказал я.

Москвич не спрашивал откуда.

Он верил.

— Значит, начнёт.

Начал не сразу.

Сначала ударила мина — левее нас.

Потом вторая.

Пехоты не было.

Только давление.

И в этот момент — выстрел.

Пуля ударила в мешок с песком в двадцати сантиметрах от моей головы.

Не в меня.

Рядом.

Я не высовывался.

Он знал, где я.

Второй выстрел — в металлическую каску, лежащую на бруствере.

Искры.

Смеха не было.

Это был вызов.

— Играет, — тихо сказал Дед.

— Нет, — ответил Москвич. — Проверяет.

Я медленно выглянул через щель.

И в этот момент пуля ударила в землю прямо перед лицом.

Глина посыпалась в глаза.

Он не промахнулся.

Он просто не убил.

Я понял.

Он выбирал.


Вечером, когда солнце садилось, он всё же выстрелил.

Но не в меня.

Малой стоял на секунду выше обычного — менял магазин.

Выстрел.

Пуля вошла в плечо.

Он упал назад.

— Живой! — крикнул я.

Кровь шла сильно.

— Задел кость… — прошептал Малой.

— Не шевелись.

Мы затащили его ниже.

Снайпер больше не стрелял.

Он сделал своё.

Он показал:

я могу добраться до любого.

И до тебя.

Ночью я не спал.

Смотрел в темноту.

В голове крутилась мысль:

почему не убил?

Ответ был простой.

Потому что смерть бы закончила всё.

А так — он держал меня в прицеле.

Он хотел, чтобы я ждал.

Чтобы каждое движение было сомнением.

Это хуже пули.

— Он тебя ведёт, — тихо сказал Москвич, не открывая глаз.

— Знаю.

— Не дай ему управлять.

Я усмехнулся.

— Легко сказать.

Он повернулся ко мне.

— В зоне помнишь?

Когда тебя на «общак» давили?

Я кивнул.

— Ты тогда тоже боялся.

Но встал.

Я вспомнил.

Тот вечер.

Паша на полу.

Секунда перед тем, как подняться.

Страх тогда был такой же.

Только без оружия.

— Выбор, — сказал Москвич тихо. — Всегда один и тот же.

Либо страх управляет тобой.

Либо ты — им.

Я закрыл глаза.

Где-то в темноте, за посадкой, лежал человек с винтовкой.

Спокойный. Терпеливый.

Он тоже ждал.

И я понял:

Это уже не просто противостояние.

Это личное.

И когда-нибудь один из нас сделает последний выстрел.


Глава V

Деревня

Приказ пришёл короткий.

— Удержать. Любой ценой.

Деревня называлась просто — Новая Балка.

На карте — точка.

На земле — несколько улиц, покосившиеся заборы, яблони в чёрной коре.

Когда мы вошли туда, было тихо.

Слишком тихо.

Двери домов закрыты.

Окна занавешены.

Дым из одной трубы — тонкий, осторожный.

— Не все уехали, — сказал Малой, перевязывая плечо.

— Не все уезжают, — ответил Дед.

Из-за калитки выглянула старуха.

Смотрела молча.

Не просила.

Не кричала.

Просто смотрела.

За её спиной — девочка лет восьми.

С косичками.

Я поймал её взгляд.

Она не понимала, кто мы.

Но понимала, что всё плохо.

— Эвакуация будет? — спросила старуха.

— Постараемся, — ответил я.

Это слово я ненавидел больше всего.

Постараемся.


Мы заняли позиции на окраине.

Дорога вела прямо к центру деревни.

Если техника прорвётся — всё закончится быстро.

— Он будет здесь, — сказал Москвич.

— Да.

Снайпер уже два дня молчал.

Это значило — выбирает место.

Посадка справа.

Разрушенная церковь слева.

Водонапорная башня вдалеке.

Идеально.

— Он любит высоту, — сказал Дед.

Я посмотрел на башню.

Тёмный силуэт на фоне неба.

— Значит, там и будет.


Перед боем всегда есть странная пауза.

Как вдох.

Мы сидели в пустом доме.

Стены в трещинах.

На столе — засохший хлеб.

Москвич чистил автомат.

— У меня сын, — сказал он вдруг.

Я поднял голову.

— Сколько?

— Четыре.

Он сказал это так спокойно, будто говорил о погоде.

— Почему не говорил?

Он пожал плечами.

— Не хотел жалости.

Тишина.

— Если что… — начал он.

— Не начинай, — перебил я.

Он посмотрел на меня.

— Ты же понимаешь, не все вернутся.

Я понимал.

— Его зовут Артём, — сказал он. — Белокурый. На мать похож.

Я запомнил.

В такие моменты понимаешь, ради чего человек стоит.

Не за приказ.

Не за награду.

За имя.


Бой начался ближе к полудню.

Сначала — мины.

Земля вздрогнула.

Стёкла в домах посыпались.

Девочка с косичками закричала где-то за стеной.

Потом — техника.

Гул.

Гусеницы.

— По местам! — крикнул я.

Мы заняли позиции.

Первый БТР показался на повороте.

— Ждём, — сказал Москвич.

Он держал «муху» наготове.

В этот момент прозвучал выстрел.

Не по технике.

По человеку.

Дед, стоявший у окна соседнего дома, дёрнулся и осел.

Пуля вошла в шею.

Точно.

Без шанса.

— Снайпер! — крикнул Малой.

Я посмотрел на башню.

И увидел отблеск.

Он был там.

— Работай по башне! — крикнул я.

Малой дал очередь.

Пули выбили куски бетона.

Ответа не последовало.

Он не спешил.

Он уже сделал своё.

Дед лежал на полу, кровь медленно растекалась.

Я подполз к нему.

Он ещё дышал.

— Вот и всё, — прошептал он. — Воркута… теплее была…

Он попытался улыбнуться.

Не получилось.

И замер.

В тот момент я почувствовал, как внутри что-то ломается.

Старое поколение уходило.

Без слов.

Без финалов.

Просто — пуля.

— «Граф»! — крикнул Москвич. — Техника!

БТР выкатился ближе.

Башня повернулась.

Разрыв.

Дом, напротив, сложился.

Я схватил гранатомёт.

— Прикрывай!

Москвич вышел на полшага вперёд.

Я видел башню.

Видел посадку.

И знал — он смотрит на меня.

Снайпер.

Я выстрелил.

Ракета ушла ровно.

Удар.

БТР дёрнулся.

Загорелся.

— Есть! — крикнул Малой.

Но радости не было.

Потому что второй БТР уже шёл следом.

И с башни снова блеснуло.

Выстрел.

Пуля ударила мне в грудь.

Сильный удар.

Я упал.

Воздух вышибло.

Москвич рванул ко мне.

— Живой?!

Я пытался вдохнуть.

Боль жгла.

Но сердце билось.

Бронепластина приняла удар.

В миллиметре.

Я посмотрел на башню.

И понял:

Он оставил меня.

Снова.

Он хотел, чтобы я встал.

Чтобы вышел.

Чтобы сделал выбор.

Москвич поднялся.

— Лежи! — крикнул я.

Он не лег.

Он вышел из укрытия.

Прямо на линию огня.

— Сергей! — закричал Малой.

Выстрел.

И на этот раз пуля не прошла мимо.


Выстрел прозвучал.

Но я не сразу понял — попал ли.

Москвич стоял.

Секунду.

Две.

Как будто время замедлилось.

Потом он опустился на одно колено.

Не упал.

Опустился.

Я рванул к нему, забыв про башню.

— Лежи! — крикнул Малой.

Второй выстрел ударил в стену над моей головой.

Снайпер не спешил добивать.

Он видел нас.

Он выбирал.

Я схватил Москвича за плечи и втянул за угол дома.

Кровь проступала на боку, под разгрузкой.

Не грудь.

Ниже.

Но много.

— Зацепил… — выдохнул он. — Ничего…

Ничего.

Он всегда так говорил.

Снаружи грохнул второй БТР.

Башня поворачивалась, ствол медленно скользил по улице.

— Если он зайдёт на перекрёсток — всё, — сказал Малой, перезаряжая.

Я выглянул на секунду.

Башня.

Окна домов.

И там — башня водонапорная.

Тёмный прямоугольник.

Он не стрелял.

Он ждал.

Он понимал, что я сейчас думаю.

Внутри стало тихо.

Не от отсутствия звука.

От ясности.

Я видел сразу всё.

Деревню.

Старуху.

Девочку с косичками.

Москвича рядом.

Его сына.

Имя — Артём.

Я понял — он встанет.

Потому что всегда встаёт.

— Сергей, не смей, — сказал я тихо.

Он посмотрел на меня.

В его взгляде не было страха.

Была усталость.

И решение.

— Если техника пройдёт, — сказал он спокойно, — их не успеют вывести.

Снаружи гусеницы хрустнули по щебню.

БТР заходил ближе.

— Я прикрою, — сказал я.

Он покачал головой.

— Он ждёт тебя.

Третья пуля ударила в дверной косяк.

Точно туда, где я стоял секунду назад.

Да.

Он ждал меня.

Это была дуэль.

Но не сейчас.

Сейчас — деревня.

Малой посмотрел на нас.

— Что делаем?

Москвич медленно поднялся, опираясь на стену.

Кровь уже стекала по ноге.

— Ты с «мухой» по технике, — сказал он мне. — Я выманю.

— Ты с ума сошёл?!

Он улыбнулся.

Едва заметно.

— Помнишь лагерь?

Я кивнул.

— Тогда ты встал.

Теперь моя очередь.

Снаружи БТР вышел на перекрёсток.

Башня повернулась к домам.

Издалека донёсся детский крик.

Я почувствовал, как что-то внутри окончательно становится на место.

Выбор.

Он не в смерти.

Он в секунде до неё.

Москвич шагнул из укрытия.

Прямо в улицу.

В полный рост.

И закричал:

— Эй! Смотри сюда!

Выстрел с башни.

Одновременно — выстрел БТР.

Я выскочил следом.

Навёл гранатомёт.

Всё исчезло.

Осталась только цель.

И понимание, что сейчас кто-то из нас перестанет дышать.

Продолжаем.


Выстрел с башни прозвучал почти одновременно с грохотом БТР.

Я увидел, как тело Москвича дёрнулось.

Не резко.

Не как у Орла.

Как будто его толкнули в спину.

Он не упал сразу.

Сделал ещё шаг.

Вперёд.

Прямо в улицу.

Пуля вошла в грудь.

Я понял это по тому, как он выдохнул.

Коротко.

Тихо.

Но он всё равно стоял.

Секунда.

Две.

Этого хватило.

Башня БТР повернулась на него.

И в этот момент я нажал спуск.

Ракета вышла ровно.

Ударила в борт машины.

Взрыв.

Огонь вырвался из люков.

Гусеница перекосилась.

Техника остановилась.

Но снайпер уже сделал своё.

Москвич осел на колени.

Я бросился к нему.

Пули ударяли в асфальт рядом.

Снайпер стрелял ещё.

Но уже вслепую.

Его цель была достигнута.

Я подхватил Москвича под руки и втянул за угол.

Кровь была тёплой.

Слишком много.

Он смотрел на меня.

Сознание ещё держалось.

— Успели? — спросил он.

— Да. Всё. Техника горит.

Он кивнул.

Губы побелели.

— Значит… нормально…

Я прижал руку к ране.

Бесполезно.

Он это понимал.

Я — тоже.

Снаружи слышались крики.

Наши добивали тех, кто выскочил из БТР.

Малой стрелял короткими очередями.

Но для меня мир сузился до одного лица.

— Артём… — прошептал он.

Я наклонился ближе.

— Я понял.

Он посмотрел в сторону улицы.

Туда, где стояла старуха с девочкой.

— Не зря…

И замолчал.

Глаза остались открытыми.

Я закрыл их ладонью.

На секунду стало абсолютно тихо.

Даже выстрелов не слышал.

Только собственное дыхание.

Снайпер больше не стрелял.

Он исчез.

Как тень, которая сделала своё дело.


Бой закончился к вечеру.

Врага отбросили.

Деревню удержали.

Технику сожгли.

Мирные выжили.

Старуха подошла ко мне.

— Спасибо, сынок, — сказала она.

Я не знал, что ответить.

За спиной лежал человек, который заплатил за это.

Малой сел рядом со мной.

Лицо чёрное от копоти.

— Он же знал… — сказал он тихо.

— Да, — ответил я.

Мы молчали.

Солнце опускалось.

Освещало улицу золотым светом.

Таким же, как в тот день, когда пуля прошла в миллиметре от моего сердца.

Я посмотрел на башню.

Она стояла пустой.

Он ушёл.

Но я знал — это не конец.

Он ещё вернётся.

Потому что между нами остался незавершённый выстрел.

А пока…

Деревня жила.

Девочка с косичками держала мать за руку.

И смотрела на нас.

Я впервые понял:

Искупление — это не смерть.

Это то, что ты защищаешь до неё.


Глава VI

Госпиталь

Я проснулся от тишины.

Не от взрыва.

Не от крика.

От тишины.

Белый потолок.

Ровный.

Без трещин.

Без копоти.

На руке — капельница.

В груди — тупая боль.

Я попытался пошевелиться.

Получилось.

Значит, жив.

Слева кто-то тяжело дышал.

Справа — аппарат тихо пищал.

Никакого грохота.

Никакой земли в зубах.

Никакого прицела, смотрящего в лицо.

И от этого стало хуже.

Я закрыл глаза.

Передо мной — улица.

Москвич стоит в полный рост.

Выстрел.

Я резко открыл глаза.

Палата.

Белые стены.

Медсестра прошла мимо.

— Очнулись? — спокойно спросила она.

Я кивнул.

— Вам повезло.

Повезло.


Слово резало.

— Остальных? — спросил я.

Она не сразу поняла.

— Из вашей группы.

Пауза.

— Один погиб на месте. Ещё двое в тяжёлом.

Я отвернулся к стене.

Один погиб.

Как будто это статистика.

Не имя.

Не человек.


Дни тянулись одинаково.

Перевязки.

Таблетки.

Тишина.

Иногда по коридору проезжали каталку.

Иногда кто-то кричал во сне.

Но в основном — тишина.

И в этой тишине начинали звучать мысли.

Почему он?

Почему не я?

Он вышел.

Я стрелял.

Но вышел он.

Я вспоминал лагерь.

Подпись.

Пашу.

Лёху.

Орла.

Деда.

И понимал — каждый из нас сделал свой выбор.

Но жив остался я.

Это давило сильнее раны.


Однажды в палату вошёл офицер.

Форма выглажена.

Лицо официальное.

— Капитан Андрей… — он назвал мою фамилию. — За проявленное мужество…

Я почти не слушал.

Орден.

Бумаги.

Благодарность.

— Ваш сослуживец Сергей Захаров представлен посмертно.

Сергей.

Не «Москвич».

Сергей.

Имя прозвучало иначе.

Реальнее.

— Его семья уведомлена, — добавил офицер.

Я кивнул.

Слова не шли.

После его ухода я долго смотрел на орден.

Металл блестел.

Холодный.

Я не чувствовал гордости.

Только пустоту.


Выписали меня через три недели.

На улице было непривычно тихо.

Машины ездили.

Люди шли по делам.

Никто не пригибался.

Никто не искал укрытие.

Я стоял у входа в госпиталь и чувствовал себя чужим.

Как будто вернулся не туда.

Малой приехал через несколько дней.

Рука в перевязи.

Живой.

Он сел рядом на лавку.

Мы молчали.

— Он бы не хотел, чтобы мы вот так, — сказал он.

— Как?

— Чтобы внутри всё умерло.

Я посмотрел на него.

— У тебя сын будет.

Он кивнул.

— Я назову его Сергеем.

Я ничего не ответил.

Но внутри что-то сдвинулось.

Это был другой выбор.

Не в бою.

После.


Через неделю были похороны.

Мать Москвича стояла прямо.

Без истерики.

Без слёз.

Как будто всё уже выплакала раньше.

Рядом — мальчик.

Белокурый.

Четыре года.

В руке — роза.

Он смотрел на фотографию.

И не понимал.

Я подошёл к нему.

Опустился на корточки.

— Ты Артём?

Он кивнул.

— Папа где? — спросил он.

Я посмотрел на небо.

Такое же синее, как в день боя.

— Он тебя защищал, — сказал я.

Мальчик молчал.

Мать Москвича подошла ближе.

— Вы были с ним? — спросила она.

— Да.

— Он не страдал?

Я выдержал паузу.

— Нет.

Это была правда.

Он умер быстро.

Она кивнула.

— Спасибо, что вернулись.

Слова были простые.

Но в них не было упрёка.

Только усталость.

Я смотрел на гроб.

И понимал:

Если сейчас просто уйду — всё будет зря.

Не его смерть.

Моя жизнь.

Я подошёл к матери.

— Я буду помогать, — сказал я.

Она посмотрела внимательно.

— Это не долг, — ответила она тихо. — Это если по сердцу.

Я кивнул.

По сердцу.

И тогда я впервые понял:

Искупление — это не погибнуть.

Это остаться.

И не отвернуться.


Глава VII

Возвращение

Дом встретил меня тишиной.

Не той больничной, стерильной.

А обычной.

Холодильник гудит.

Соседи хлопают дверью.

Где-то во дворе смеются дети.

Я стоял посреди комнаты и не понимал, что делать.

На столе лежала почта.

Пыль на подоконнике.

Жизнь продолжалась без меня.

Я сел на стул.

Рука машинально коснулась груди — туда, где пуля ударила в пластину.

Сердце билось ровно.

Я жив.

Почему?


Через несколько дней позвонили из администрации.

— Вам нужно явиться для оформления документов.

Снятие судимости.

Амнистия.

Бумага с печатью.

Чисто юридически я снова был «чист».

Секретарь протянула документы, не поднимая глаз.

Потом всё же взглянула на меня.

— Вы… там были?

— Да.

Она кивнула.

— Спасибо.

Без пафоса.

Тихо.

Я вышел на улицу.

Солнце светило ярко.

Люди шли с пакетами.

Никто не знал, кто я.

И это было странно.

Там, на фронте, всё было просто.

Здесь — сложнее.


Один раз в метро я заметил, как мужчина смотрит на мои медали.

Долго.

Потом отвернулся.

Не с презрением.

С непониманием.

Я понял — для них война далеко.

Для меня — внутри.

Ночью я просыпался от звука лифта.

Казалось — выстрел.

Иногда в тишине я почти слышал щелчок затвора.

Снайпер остался в голове.

Не в посадке.

Внутри.


Малой приехал вечером.

С пакетом.

— Жена пирог передала, — сказал он, смущаясь.

Мы сидели на кухне.

Обычный стол.

Чай.

Без раций.

Без команды «по местам».

— Я работу ищу, — сказал он. — Не хочу просто сидеть.

Я кивнул.

— Правильно.

Он посмотрел на меня.

— А ты?

Я не знал.

Работа?

Карьера?

Жить как раньше?

Раньше уже не было.

— Я к Артёму поеду, — сказал я.

Он понял.

— Это правильно.

Мы помолчали.

— Иногда кажется, что мы всё ещё там, — тихо сказал он.

— Потому что часть нас там и осталась.


Я стал приезжать к матери Москвича раз в неделю.

Сначала она держалась официально.

Потом — мягче.

Артём привык быстро.

Он тянул меня за рукав.

— Папа так же ходил, — сказала однажды его бабушка.

Я замер.

— Простите.

— Не за что, — ответила она спокойно. — Он бы хотел, чтобы вы рядом были.

Однажды Артём принёс рисунок.

Дом.

Солнце.

И три фигуры.

— Это папа, — сказал он. — Это я. А это ты.

Я посмотрел на рисунок.

В груди что-то болезненно сжалось.

Это был момент.

Не громкий.

Без выстрела.

Но сильнее боя.

Я понял — если отступлю сейчас, предам.

Не врага.

Его.

И себя.

— Я буду рядом, — сказал я.

Не обещание.

Решение.


Позже я узнал, что «Стамбул» погиб через два года.

Снайпер.

Пуля в сердце.

Мгновенно.

Я долго сидел тогда один.

Смотрел в окно.

Свет от фонаря падал на стену.

Жизнь продолжалась.

Но имён становилось больше.

И каждое имя — как отметка.

Сколько ещё?

И зачем я жив?

Ответ пришёл не сразу.

Он пришёл тихо.

В тот день, когда я впервые снова вошёл в монастырские ворота.

Снег скрипел под ногами.

Солнце отражалось в куполах.

И я вдруг понял:

Если не научусь прощать — ни их, ни себя —

вся эта дорога будет бессмысленной.

Я остановился у входа.

Глубоко вдохнул.

И сделал шаг.


Глава VIII

Субботний день 8 марта, был необычно светлым, яркое солнце освещало купола и заснеженные кресты Даниловского монастыря.

Храм переливался разными красками, блики от золотого света отражались на снегу, и он переливался всеми цветами радуги.

— Я спускался вниз, проходя высокую стену с вековой историей, сколько раз я ходил сюда?

Причаститься, поставить свечи, просто помолиться.

Двадцать лет, как приехал в Москву и полюбил эти места.

Но сегодня он был необычно красив!

— Я себя чувствовал немного не по себе, солнце уже грело и таял снег, и в пальто было жарко.

Нужно было одеть парадный китель с орденами, если честно я его одевал несколько раз, когда награды давали и на похороны "Москвича".

Это было тяжёлое испытание, мать старушка, у которой не было слёз, она их выплакала переживания за сына и маленький внук — сын "Москвича".

Да оказалось у "Москвича" был сын, о чём он никому про него не рассказывал.

Жена умерла от рака, и сына воспитывала мать.

Мальчишка копия "Москвича" белокурый, малец 4х лет, не понимал почему столько народу собралось и почему на чёрной камне фото его отца, которого он видел несколько раз, когда он с подарками приезжал в отпуске.

Он тихо смотрел на всех, широко открытыми глазами, держа в руке розу и не зная куда её положить.

Боже милый ребёнок, ты вырастешь и узнаешь кем был твой отец, ценой своей жизни, он спас сотни людей.

Деревню, в которой были 12 человек женщин и детей.

Если бы он не остановил их, их бы не успели вывести, они бы не оставили бы живых никого.

Милый мальчик, ты обязан вырасти порядочным человеком.

— Я помогу в этом в память о великом человеке!

Позывной "Москвич".


— Сняв пальто, стало немного прохладнее, медали подпрыгивали у меня на груди и переливались на солнце. Я чувствую себя немного неудобно — все оглядываются, фотографируют.

— Дети бежали за мной и тихо переговаривались.

— Смотри, герой, я тоже таким буду!

— И я тоже! — поддержал малыш помладше.

— Девушки улыбались и махали рукой, отпуская воздушные поцелуи. Какой-то старик, выпрямился, отдавал честь. Мне стало немного не по себе.

— Лучше одеть пальто, — подумал я.

Хоть и жарко.

Ладно, уже пришёл.

— Сегодня важный день. Малой крестит сына. Ну я как мог пропустить крестины?

И шанса не прийти нет! Нужно быть при параде!

У входа в монастырь собрались прихожане, и несколько человек просили милостыню. Я положил по купюре.

И вдруг меня окликнул знакомый голос.

— Андрей! Андрей! Ты ли это?

— Я обернулся.

— Отец Николай!

Старик, совсем седой, подошёл ко мне.

Я не мог не узнать его — усталый от утренней молитвы, он приблизился ко мне.

— Сколько мы знакомы? Лет пятнадцать?

— Я ходил к нему на исповедь и просто поговорить.

— Сто лет не видел его!

— А точнее — как оказался в лагере, потом на войне, где-то четыре года.

— Рад видеть вас в здравии, отец!

Я поцеловал его руку, он перекрестил меня.

— Андрей, как ты?

— Жив, батюшка, как видите!

— Вы молодеете и молодеете, отец!

— Да ладно тебе, болезни никуда не денешь. Ноги не держат, утреннюю еле отстоял, похоже время придёт.

— Да вы сто лет проживёте!

Я обнял и поцеловал его в щёку.

— На всё воля Божья, всему своё время.

— Мой конец близок! И не спорь со мной!

— Отец перекрестился и продолжил.

— Спасибо тебе, Андрей!

— За что? — сделав вид, что ничего не понимаю, спросил я.

— Меня не обманешь, сын мой!

— Я знаю, ты передал деньги в храм на постройку школы для детей.

— Ну, это... да так, это мы...

Я не знал, что сказать, и замолчал.

— Ладно, не смущайся. Я молился за тебя все эти годы!

— Пуля — дура, но Бог сильней!

— Прямо в сердце?

— Рядом прошла, в миллиметре!

Откуда он узнал о ранении? Но спрашивать не стал.

Старик положил руку мне на сердце.

— Вижу... многое вижу!

— Андрей, слушай меня, старика!

— Запомни мои слова!

— Бог не случай.

— В этой груди бьётся доброе сердце!

— Убери скорбь, печаль, воспоминания. Прости врагов!

— Слышишь? Прости врагов! — повторил отец.

— Иди, дорогой. Добра!

— Ты многих спасёшь. Очень многих.

— Там быстро меняются... — ответил я и опустил глаза.

Мы стояли у входа в храм. Люди проходили мимо: кто крестился, кто просто смотрел с любопытством.

— Батюшка внимательно смотрел на мои ордена, но ничего не сказал.

— Давно не был на исповеди? — тихо произнёс он.

— Не знаю, можно ли мне...

— Можно всем, Андрей.

— Особенно тем, кто прошёл через ад.

Мы зашли внутрь. Запах ладана, полумрак, свечи.

Всё было знакомо и в то же время как будто не моё. Я чувствовал тяжесть внутри, как перед первыми боями.

— Помнишь, о чём мы говорили тогда? — спросил он.

— Про вину... и про выбор.

— Ты свой сделал.

Я молчал. Перед глазами вставали лица. «Москва», «Маха», «Терех».

Те, кто остался там.

— Я много крови видел, батюшка.

— Война — это не твой грех, — сказал он. — Грех — это забыть, ради чего ты живёшь дальше.

— Я хотел что-то ответить, но слова застряли внутри.

— Я зэк был... — сказал я наконец.

— Был, — спокойно ответил он.

— А сейчас кто?

— Солдат.

— Вот и живи как солдат. До конца.

Ты знаешь, Андрей, сказал батюшка

— Не все святые были безгрешны

— А не святые?

— Иногда ближе к Богу чем праведники.

Я усмехнулся.

— Вы, как всегда, отец Николай

— Я как всегда честен.

Старец поцеловал, перекрестил и пошёл в сторону кельи.

Я долго смотрел вслед. Уходящему силуэту, уходящей эпохе.

Он был прав. Через месяц старца не стало.

Он умер тихо и мирно.

После службы лёг и заснул вечным сном.

— Товарищ капитан! Ну, где же вы? Вас все ждут!

На пороге у церкви стоял мужчина, опираясь на палочку, при параде, а на груди красовались орден Суворова и медали.

— Здравствуй, дорогой! Мы крепко обнялись.

Год не видел тебя!

— Задержал отец Николай! Пойдём.

В храме было человек тридцать, молодёжи — человек пять.

«Малой», миловидная девушка лет двадцати пяти, держала маленького мальчика, который не плакал, а восторженными глазёнками смотрел на происходящее.

— Святой отец взял мальчика и три раза окунул в купель и перекрестил.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Аминь!

Все перекрестились и низко поклонились.

— Теперь у тебя ангел-хранитель есть, живи и здравствуй!

Родители и крестные, возьмите сына.

Мама взяла его, малой не плакал, только облизывался от стекающей водички по лицу.

— Видно, настоящий мужик растёт, всё — плачут! А этому, смотри, нравится!

Святой отец срезал прядь волос и помазал крестом лоб.

— Теперь крёстные! — отец махнул девушке, сестре и жене малого.

Двадцати трёх лет, симпатичная стройная брюнетка взяла меня под руку, и мы подошли.

Все обошли три раза, купель, отец прочитал молитву.

— Боже, спаси и сохрани нас и наше Отечество! — сказал отец и удалился.

Я подошёл к «Малому», и его жена ласково и пристально смотрела на меня.

— Слушай, мне послышалось? Сергеем назвали? Ты же собирался в честь деда Павлом.

— Они переглянулись.

— Нет, в честь Сергея Захарова! Позывной «Москвич».

Боже, я даже забыл, как его зовут.

— В честь Героя России! Сергея Захарова, позывной «Москвич», — повторил «Малой».

Он всегда для меня был «Москвич».

— Захар в лагере.

— Серёга погиб.

Я взял маленькую ручку малыша.

— Слушай, у тебя имя великого человека! Серёга, ты обязан стать достойным человеком.

Малец, как будто меня услышал, потянул мой палец в рот, попытался укусить беззубым ротиком и залился смехом — детским и звонким.

Все дружно рассмеялись.


P.S.

Через два года у «Малого» родился второй сын, его назвали Андрей.

Сын «Москвича» рос. Я помогал, приезжал нечасто, но старался не пропускать его праздники.

Устроил его в «Суворовское училище».

Мама «Москвича» прожила довольно долго ещё, как будто знала, что нужно быть рядом с ними.

Теперь он мой сын — я его усыновил.

«Стамбул» провоевал ещё два года и погиб. На штурме взяли в плен десять человек, их пытались отбить свои.

— Снайпер!

— Пуля в сердце! Умер мгновенно!

Светлая память командиру!

Мы ему жизнью обязаны.

Жизнь...

Как ты иногда коротка и быстротечна.

Иногда человек, потеряв всё — свободу, друзей, родных,

ошибившись и переступив закон, оказавшись на дне, —

ему даётся шанс. Последний рывок.

Шанс искупить. Да, именно кровью.

И доказать, что ошибка — это искупление и исправить что-то в себе. Иногда это очищение души.

Ведь что-то свыше пытается нам сказать, что ты должен измениться.

Ты каешься в себе, делаешь выбор — нелёгкий, самый трудный — пожертвовать собой, единственной жизнью,

ради будущего других.

Мы не идеальны, мы ошибаемся. Но перед каждым всегда встаёт вопрос:

встать с колен, вопреки всему.

И стать спасителем не только других, но и своей души.

Этот рассказ посвящён всем осуждённым, которые ценой своей жизни искупили свою вину,

защитили свою страну — великую и нерушимую Россию.

Вечная память.


…Продолжение следует.